ПУРИЗМ

Любой носитель языка имеет какое-то представление о языковых нормах. Каждый следует им в меру своих возможностей. Стремление соблюдать правила свойственно и людям, не владеющим нормами литературного языка. Диалектологи с удовольствием расскажут о неграмотных бабушках, убежденных в том, что в их деревне говорят правильно, а в соседней — коряво. Очень острым бывает чувство нормы у детей. Интересные свидетельства тому есть в книге К. И. Чуковского «От двух до пяти»: «Труднее всего малым детям даются капризные неправильные формы глаголов: «Мой папа воевает. — Не воевает — войнует». Или: «Лампа уже зажгита. — Зачем ты говоришь “зажгита”? Надо говорить: “зажгина”! — Ну вот, “зажгина”! Зажгёна!». Вспомним и рассказ Виктора Драгунского «Заколдованная буква». Маленькие персонажи этого рассказа, у которых меняются зубы, пытаются верно выговорить слово шишки, произнося при этом сыски, хыхки и фыфки и отстаивая правильность именно своего варианта.
Иногда стремление к чистоте языка принимает крайние формы, становится чрезмерным. Подобного рода излишняя забота о языковой правильности называется пуризм (от лат. purus — чистый). Пуризм как тенденция всегда присутствует в языке, ведь «развитие и становление литературного языка происходит в постоянной борьбе между двумя крайностями в отношении к языковой норме: пуризмом, в основе которого лежит взгляд на норму как на нечто неизменное и формируемое осознанно, и антинормализаторством», последователи которого считают, что язык развивается стихийно, «и потому отрицают необходимость какого бы то ни было сознательного влияния на установление языковых норм».
Пуризм по сути своей — явление противоречивое, даже парадоксальное. С одной стороны, это стремление к соблюдению норм, с другой — как всякая чрезмерность, пуризм есть отступление от нормы. Отношение к пуризму в среде профессиональных филологов нельзя назвать однозначным. Многие лингвисты посвящали этому явлению специальные работы. Будучи крайностью, пуризм вряд ли заслуживает одобрения. При этом в нем все же есть определенные позитивные черты. Как писал А. М. Пешковский, «для литературного наречия наивный нормативизм интеллигента-обывателя, при всех его курьезах и крайностях, есть единственно жизненное отношение, а <…> выведенный из объективной точки зрения квиетизм был бы смертным приговором литературному наречию».
Пуризм ярко проявляется в эпоху становления национального литературного языка. Так, в России XVIII в. пуризм был характерен и для шишковистов, предлагавших называть галоши мокроступами, и для кармзинистов, тщательно избегавших просторечия.
Позднее отношение к пуризму менялось. Например, у демократических критиков XIX в. (особенно у В. Г. Белинского) устоялось специфическое понимание пуризма как формально-догматического подхода к языку, отвержения всего нового в нем.
В наши дни некоторые грамотные и активные носители языка охотно называют себя пуристами. По словам Г. О. Винокура, «пуризм — стар, как мир, пуристы существовали во все времена, у всех народов. Не подлежит, однако, сомнению, что особенно заметен пуризм в периоды значительных сдвигов в организации языка, когда язык быстро и наглядно реформируется, вбирая в себя много заимствований, неологизмов и иных новообразований». В современном русском языке пуристические тенденции весьма сильны. Пуристские взгляды и в наши дни становятся темой литературных произведений, как, например, в эссе Л. Сигала «Разгневанный пурист и рассудочный лингвист или Инвектива против живого русского языка».
Отношение к языковой норме, особенно в стилистическом аспекте, всегда было и будет эмоциональным. Из словарей и справочников можно узнать, допустим или нет тот или иной вариант, правилен или неправилен такой-то оборот. Но нигде не будет написано, что неприятие данного слова или выражения есть уже проявление пуризма. По большому счету, каждый решает сам, можно ли сказать одеть пальто, грамотно ли говорить всем привет. Норма предполагает эмоциональное и волевое отношение к себе. Принять решение позволит языковой вкус; именно чуткое отношение к языку может противостоять пуризму.